romdorn (romdorn) wrote in rabochy,
romdorn
romdorn
rabochy

Category:

«Чевенгур» как он есть

Структура «Чевенгура» не так уж и сложна.
Начинается роман с описания Захара Павловича: «Появляется человек — с тем зорким и до грусти изможденным лицом, который все может починить и оборудовать, но сам прожил жизнь необорудованно. Любое изделие, от сковородки до будильника, не миновало на своем веку рук этого человека. Не отказывался он также подкидывать подметки, лить волчью дробь и штамповать поддельные медали для продажи на сельских старинных ярмарках. Себе же он никогда ничего не сделал — ни семьи, ни жилища. Летом жил он просто в природе, помещая инструмент в мешке, а мешком пользовался как подушкой — более для сохранности инструмента, чем для мягкости. От раннего солнца он спасался тем, что клал себе с вечера на глаза лопух. Зимой же он существовал на остатки летнего заработка, уплачивая церковному сторожу за квартиру тем, что звонил ночью часы. Его ничто особо не интересовало — ни люди, ни природа, — кроме всяких изделий».

Кстати, вполне понятно, где происходит действие — на юге Воронежской губернии: «Через четыре года в пятый село наполовину уходило в шахты и города, а наполовину в леса — бывал неурожай. Издавна известно, что на лесных полянах даже в сухие годы хорошо вызревают травы, овощ и хлеб. Оставшаяся на месте половина деревни бросалась на эти поляны, чтобы уберечь свою зелень от моментального расхищения потоками жадных странников. Но на этот раз засуха повторилась и в следующем году. Деревня заперла свои хаты и вышла двумя отрядами на большак — один отряд пошел побираться к Киеву, другой — на Луганск на заработки; некоторые же повернули в лес и в заросшие балки, стали есть сырую траву, глину и кору и одичали».

Таким образом, первая четверть романа рисует «идиотизм сельской жизни» как он есть — вне времени и истории. Трудно понять, в какой период происходит действие — может, это 1890-е, а может, 1900-е.
Потому что История начнется с революцией, а это все предыстория.
Далее появляется отец Саши Дванова:
«Захар Павлович знал одного человека, рыбака с озера Мутево, который многих расспрашивал о смерти и тосковал от своего любопытства; этот рыбак больше всего любил рыбу, не как пищу, а как особое существо, наверное знающее тайну смерти. Он показывал глаза мертвых рыб Захару Павловичу и говорил: «Гляди — премудрость». Рыба между жизнью и смертью стоит, оттого она и немая и глядит без выражения; телок ведь и тот думает, а рыба нет — она все уже знает». Созерцая озеро годами, рыбак думал все об одном и том же — об интересе смерти. Захар Павлович его отговаривал: «Нет там ничего особого: так, что-нибудь тесное». Через год рыбак не вытерпел и бросился с лодки в озеро, связав себе ноги веревкой, чтобы нечаянно не поплыть. Втайне он вообще не верил в смерть, главное, же, он хотел посмотреть — что там есть: может быть, гораздо интересней, чем жить в селе или на берегу озера; он видел смерть как другую губернию, которая расположена под небом, будто на дне прохладной воды, — и она его влекла. Некоторые мужики, которым рыбак говорил о своем намерении пожить в смерти и вернуться, отговаривали его, а другие соглашались с ним: «Что ж, испыток не убыток, Митрий Иваныч. Пробуй, потом нам расскажешь». Дмитрий Иванович попробовал: его вытащили из озера через трое суток и похоронили у ограды на сельском погосте».

В исканиях рыбака можно увидеть аллюзию на град Китеж, ушедший под воду в озере. В то же время я не вполне понял образ этого рыбака, к которому мыслью будет постоянно возвращаться его сын Саша.

Этого сироту Сашу отдают жить в семью многодетного Прохора:
«Прохор Абрамович давно оробел от нужды и детей и ни на что не обращал глубокого внимания — болеют ли дети или рождаются новые, плохой ли урожай или терпимый, — и поэтому он всем казался добрым человеком. Лишь почти ежегодная беременность жены его немного радовала: дети были его единственным чувством прочности своей жизни — они мягкими маленькими руками заставляли его пахать, заниматься домоводством и всячески заботиться. Он ходил, жил и трудился как сонный, не имея избыточной энергии для внутреннего счастья и ничего не зная вполне определенно. Богу Прохор Абрамович молился, но сердечного расположения к нему не чувствовал; страсти молодости, вроде любви к женщинам, желания хорошей пищи и прочее, — в нем не продолжались, потому что жена была некрасива, а пища однообразна и непитательна из года в год. Умножение детей уменьшало в Прохоре Абрамовиче интерес к себе; ему от этого становилось как-то прохладней и легче».

У Прохора есть сын Прокофий, гораздо более толковый, чем папаша, только очень уж деловитый:
«Прошка сидел с большой досужестью на лице, думая, как надо сделаться отцом. Он уже знал, что дети выходят из мамкиного живота — у нее весь живот в рубцах и морщинах, — но тогда откуда сироты? Прошка два раза видел по ночам, когда просыпался, что это сам отец наминает мамке живот, а потом живот пухнет и рожаются дети-нахлебники. Про это он тоже напомнил отцу:
— А ты не ложись на мать — лежи рядом и спи. Вон у бабки у Парашки ни одного малого нету — ей дед Федот не мял живота…
Прохор Абрамович слез с печки, обул валенки и поискал чего-то. В хате не было ничего лишнего, тогда Прохор Абрамович взял веник и хлестнул им по лицу Прошки. Прошка не закричал, а сразу лег на лавку вниз лицом. Прохор Абрамович молча начал пороть его, стараясь накопить в себе злобу.
— Не больно, не больно, все равно не больно! — говорил Прошка, не показывая лица.
После порки Прошка поднялся и без передышки сказал:
— Тогда прогони Сашку, чтобы лишнего рта не было».

«Захар Павлович немного смущался раннего разума Прошки — сам он поздно освоился с людьми и долго считал их умнее себя.
— Прош! — спросил Захар Павлович. — А куда девался маленький мальчик — рыбацкая сирота? Его твоя мать подобрала.
— Сашка, что ль? — догадался Прошка. — Он вперед всех из деревни убег! Это такой сатаноид — житья от него не было! Украл последнюю коврижку хлеба и скрылся на ночь. Я гнался-гнался за ним, а потом сказал: пускай, и ко двору воротился…
Захар Павлович поверил и задумался.
— А где отец твой?
— Отец в отход ушел. А мне все семейство кормить наказал. Набрал я по людям хлеба, пришел на свою деревню, а там ни матери, ни ребят. А заместо народа крапива в хатах растет…
Захар Павлович отдал Прошке полтинник и попросил наведаться еще, когда будет в городе.
— Ты бы мне картуз отдал! — сказал Прошка. — Тебе все равно ничего не жалко. А то мне голову дожди моют, я могу остудиться».

Итак, приемная семья отправила Сашу просить милостыню, потому что кормить его нечем, а Захар Павлович его подобрал.

Саша помаленьку рос, между тем началась Первая мировая:
«Поезда начали ходить очень часто — это наступила война. Мастеровые остались к войне равнодушны — их на войну не брали, и она им была так же чужда, как паровозы, которые они чинили и заправляли, но которые возили незнакомых незанятых людей».

Будничность войны связана с тем, что она ничего не меняет — это та же дурная бесконечность предыстории.

Но революция описана иначе:
«Разочарованный старостью и заблуждениями всей своей жизни, он (Захар) ничуть не удивился революции.
— Революция легче, чем война, — объяснял он Саше. — На трудное дело люди не пойдут: тут что-нибудь не так…
Теперь Захара Павловича невозможно было обмануть, и он, ради безошибочности, отверг революцию.
Он всем мастеровым говорил, что у власти опять умнейшие люди дежурят — добра не будет.
До самого октября месяца он насмехался, в первый раз почувствовав удовольствие быть умным человеком. Но в одну октябрьскую ночь он услышал стрельбу в городе и всю ночь пробыл на дворе, заходя в горницу лишь закурить. Всю ночь он хлопал дверями, не давая заснуть жене.
— Да угомонись ты, идол бешеный! — ворочалась в одиночестве старуха. — Вот пешеход-то!.. И что теперь будет — ни хлеба, ни одежи!.. Как у них руки-то стрелять не отсохнут — без матерей, видно, росли!
Захар Павлович стоял посреди двора с пылающей цигаркой, поддакивая дальней стрельбе.
«Неужели это так?» — спрашивал себя Захар Павлович и уходил закуривать новую цигарку.
— Ложись, леший! — советовала жена.
— Саша, ты не спишь? — волновался Захар Павлович. — Там дураки власть берут, — может, хоть жизнь поумнеет.
Утром Саша и Захар Павлович отправились в город. Захар Павлович искал самую серьезную партию, чтобы сразу записаться в нее».
Сам он записываться не стал, а пасынка записал в ВКП (б).
Дальше начинаются странствия Саши, обусловленные перипетиями Гражданской войны, и описанные в фольклорном духе — ну или в духе плутовского романа.
По пути он знакомится с Копенкиным, который борется с контрреволюцией и возит с собой портрет Розы Люксембург.
Копенкин спасает его жизнь и начинается их дружба и совместные странствия. Но тут они пытаются менять жизнь, однако в силу общей бестолковости и упрощенного подхода они постоянно косячат.
Например, в эпизоде с лесничеством:
«— Скажите, товарищ, сколько лес дает дохода на десятину?
— спросил Дванов надзирателя.
— Разно бывает, — затруднился надзиратель. — Какой смотря лес, какого возраста и состояния — здесь много обстоятельств…
— Ну а в среднем?
— В среднем… Рублей десять — пятнадцать надо считать.
— Только? А рожь, наверно, больше?
Надзиратель начал пугаться и старался не ошибиться.
— Рожь несколько больше… Двадцать — тридцать рублей выйдет у мужика чистого дохода на десятину. Я думаю, не меньше.
У Копенкина на лице появилась ярость обманутого человека.
— Тогда лес надо сразу сносить и отдать землю под пахоту! Эти дерева только у озимого хлеба место отнимают…
Надзиратель затих и следил чуткими глазами за волнующимся Копенкиным. Дванов высчитывал карандашом на книжке Арсакова убыток от лесоводства. Он еще спросил у надзирателя, сколько десятин в лесничестве, — и подвел итог.
— Тысяч десять мужики в год теряют от этого леса, — спокойно сообщил Дванов. — Рожь, пожалуй, будет выгоднее.
— Конечно, выгодней! — воскликнул Копенкин. — Сам лесник тебе сказал. Вырубить надо наголо всю эту гущу и засеять рожью. Пиши приказ, товарищ Дванов!».
Позже руководство райкома критически оценивает эту инициативу революционных товарищей, но тут показательны сами эти дейсвтия субъективно честных, но малообразованных и не отличающихся широтой кругозора людей.
В своих странствиях они встречают несколько интересных людей вроде Достоевского и Пашинцева, которые, по сути, отражают взрыв творческого начала в народе в ходе революции.
Ну а то, что это творчество приобретает зачастую комические формы — ну что поделаешь, когда производительные силы описаны в первой четверти романа?

Наконец они встречают предревкома городка Чевенгур Чепурного:
«— А ты кто? — с хладнокровным равнодушием спросил Копенкин, давно привыкший к массам людей.
— Да я отсюда теперь близко живу — чевенгурский Японец, член партии. Заехал сюда к товарищу Копенкину — рысака отобрать, да вот и коня заморил, и сам на ходу заснул.
— Какой ты, черт, член партии! — понял Копенкин. — Тебе чужой рысак нужен, а не коммунизм.
— Неправда, неправда, товарищ, — обиделся Чепурный. — Разве бы я посмел рысака вперед коммунизма брать? Коммунизм у нас уже есть, а рысаков в нем мало.
Копенкин посмотрел на восходящее солнце: такой громадный, жаркий шар и так легко плывет на полдень, — значит, вообще все в жизни не так трудно и не так бедственно.
— Значит, ты уже управился с коммунизмом?
— Ого: скажи пожалуйста! — воскликнул с оскорблением чевенгурец.
— Значит, только шапок да рысаков у вас не хватает, а остальное — в избытке?
Чепурный не мог скрыть своей яростной любви к Чевенгуру: он снял с себя шапку и бросил ее в грязь, затем вынул записку Дванова об отдаче рысака и истребил ее на четыре части.
— Нет, товарищ, Чевенгур не собирает имущества, а уничтожает его. Там живет общий и отличный человек, и, заметь себе, без всякого комода в горнице — вполне обаятельно друг для друга...»
Этот разговор может показаться анекдотическим только либералу. Если же почитать, скажем, тов. СовОка, то выяснится, что проблема не в развитии производительных сил — их, говорит он, всегда будет недостаточно, а в политической воле, вероятно, потому что далее он заговаривает о расстрелах.))

Тут самое время дать слово известному слависту Хансу Гюнтеру, с выводами которого я в основном согласен, но который пограмотнее меня.

«Распространенный вариант временной утопии — хилиазм (или милленаризм), т.е. религиозно обоснованная мечта о тысячелетнем царстве. Милленаризм возник в Средние века как секуляризация апокалиптики Нового Завета, предполагающей катастрофическую гибель старого мира и наступление Царства Божия. Парадигматическое значение здесь отводится учению Иоахима Флорского, раз личавшего три эпохи истории — эпохи Отца, Сына и Святого Духа. Пророчества Иоахима Флорского (согласно которым рождение Антихриста и наступление новой эры должны были состояться в 1260 году) не только способствовали возникновению самых разных еретических направлений позднего Средневековья, но также сыг рали большую роль в процессе «овременения» утопии вообще. Социальные утопии индустриального периода XVIII—XIX веков, включая и марксизм, в целом следуют триадной модели. Но каким образом и до какой степени Платонов мог располагать подробными сведениями об истории еретиков на Западе? Исходя из несомненной близости писателя к идеям пролетарской культуры19, можно предположить, что он был знаком с книгой А. Луначарского «Религия и социализм»20, которая открывала ему доступ к истории и идеологии раннехристианского и средневеко вого хилиазма. Особое значение имеют третья и четвертая главы второго тома. Описывая чаяния первых христиан, Луначарский объясняет ожидание конца света и грядущий потребительский коммунизм как последствия социального угнетения. Апологию бедности и критику богатства он находит прежде всего в Евангелии от Луки. Еще интереснее в нашей связи размышления о христианском социализме Средних веков. Рассматривая отличающее ся созерцательностью и монашеским аскетизмом учение Иоахима Флорского о будущем Царстве духа, Луначарский представляет дальнейшее развитие этих идей в Вечном Евангелии Жерара ди БоргоСанДомино, а также у Дольчино, Томаса Мюнцера и мно гих других. В книге Луначарского Платонов мог найти немало примеров сопряжения апокалиптической риторики с революцион ным гневом пролетариата. Вспомним, например, устрашающий образ бога Саваофа в чевенгурской церкви. Луначарский различает два лика христианского Бога — карающего и мстящего Бога Вет хого Завета, чьи страшные черты возрождаются в Христе Страш ного суда, и кроткого, всепрощающего Христа Нового Завета21. Но еще важнее для Платонова мог быть другой источник, на который и Луначарский нередко ссылается в своей книге. Это ра бота немецкого социалиста К. Каутского «Предшественники но вейшего социализма»22, многократно издававшаяся в русском пе реводе. В первой части книги «От Платона до анабаптистов» Каутский подробно излагает историю европейского мессианизма от раннехристианского коммунизма до чешских таборитов, ана баптистов и Реформации в Германии. В предисловии к русскому изданию книги указывается на связь между хилиазмом европей ского Средневековья и русским сектантством. Каутский пишет: «То, что для нас в Западной Европе представляет собою только ис торический интерес, — то в России является средством для уразу мения известной доли настоящего. С другой стороны, в России вся жизнь, все настоящее дает ключ к совершенно иному пониманию христианских оппозиционных сект прошедшего»23. И у Луначарского мы находим мысль о том, что «России предстоит революция скорее в одежде религиозной, чем откровенноэкономической, ибо по количеству своему крестьянство сыграетде в ней главную роль и наложит на нее свою печать»24. Тезисы Каутского об аналогии между средневековым западно европейским хилиазмом и духом русского сектантства, а также о положении России на этапе перехода от крестьянскосектантско го протеста к социальной революции должны были представлять большой интерес для Платонова. Так, в «Чевенгуре» обнаружива ется своеобразное наслоение и переплетение трех тематических слоев — русского сектантства, средневекового хилиазма и больше вистской революции. Между этими слоями существует «не толь ко сходство, а прямое, хотя и скрытое преемство»25. Нам представ ляется, что в романе можно найти даже прямой намек на аналогию между большевизмом и его историческими предшественниками: «Откуда вы? — думал надзиратель про большевиков. — Вы, наверное, когдато уже были, ничего не происходит без подобия чему нибудь, без воровства существовавшего»26. Как в жанровом аспекте, так и по отношению к типологии утопической мысли роман «Чевенгур» оказывается сложной кон струкцией, состоящей из разных идейных пластов. Бросается в глаза его близость к образцу хилиастических направлений позднего европейского Средневековья. На это указывал В. Варшавский, для которого роман Платонова представляет собой «безумную, страш ную и жалкую эсхатологическую драму»27. Протагонисты романа, проникнутые апокалиптическим духом, веруют в космический характер революции и в необходимость уничтожения «Божьим народом» богатых ради грядущего Царства Божия. Варшавский называет Чевенгур русским Мюнстером по аналогии с вестфаль ским городом, в котором анабаптисты в 1534—1535 годах воздвиг ли свой Новый Сион. Между Чевенгуром и мюнстерскими событиями времен гос подства анабаптистов много общего. Как в Мюнстере после про возглашения Нового Сиона безбожники были изгнаны, а их иму щество отнято, так и в Чевенгуре после ликвидации буржуазии пролетариат и прочие занимают опустевшие дома и съедают про довольственные запасы. В Мюнстере сжигают все книги, кроме Библии, и доверяют лишь авторитету религиозных вождей — в Чевенгуре слушаются представителей революционного авангарда, ссылающихся на сочинения Карла Маркса. В Мюнстере вводится своего рода полигамия, поскольку неимущие женщины выбирают себе покровителей — в город Чевенгур приводят нищих женщин, несмотря на сектантский аскетизм. В конце концов Мюнстер пал под натиском епископских ландскнехтов — и, подобно ему, Чевен гур терпит поражение от нападающих на город войск. В романе Платонова мы находим также и многочисленные параллели с историей богемских таборитов XV века. Однако бросается в глаза примeчательная инверсия в ходе исторических со бытий. В то время как у таборитов после отсутствия ожидаемого второго пришествия Христа в 1419—1420 годах мирный адвентизм резко сменяется революционным хилиазмом28, в романе Платонова действие развивается как раз наоборот: после ликвидации буржуазии активность чевенгурцев остывает, уступая место фаталистическому ожиданию конца времени. Судьба таборитов описана довольно подробно у Каутского»// http://platonovseminar.ru/docs/science/Gunter.pdf
Кто заинтересовался судьбой таборитов, может почитать Гюнтера дальше)).
А что еще он пишет о романе?
«В романе «Чевенгур» значение и объем изображения телесности заметно увеличиваются по сравнению с ранней прозой, отли чавшейся в этом вопросе известной схематичностью. Несмотря на указанные перемены, идейная ось платоновской мысли — противопоставление тела и духа — остается основополагающей. Это выясняется уже из первой части романа, опубликованной отдельно под названием «Происхождение мастера», — в ней проводится четкая грань между персонажами, живущими для духа или для тела и плоти. В особенности это касается оппозиции между полубрать ями Двановыми, которая играет центральную роль в романе. Саша предстает в виде искателя правды отца и социализма, в то время как Прошка все более оказывается представителем телесно полового начала, бюрократизма и стяжательства. «Происхождение мастера» описывает генезис именно этого расхождения. Все персонажи романа распределяются по ту или иную сторону водораздела дихотомии «тело-дух». Преобладание духовного начала характеризует прежде всего Сашу Дванова и Копенкина, в то время как Прохор Абрамович Дванов, его сын Прошка, горбатый Кондаев и до известной степени Сербинов представляют противоположный полюс. Анализируя роман Платонова в контексте сектантских представлений, мы исходим из того, что в традиции русского сектантства, как и в хилиастических движениях средневековой Европы, взаимоотношения членов общества моделируются по «братской» модели. Это касается не только социальной организации. В содружестве братьев и сестер, существующих «параллельно», а не «комплементарно»388, половые отношения должны нейтрализоваться и трансцендироваться. Можно предположить, что понятия сиротства или безотцовщины, ключевые для Платонова, выражают конкретно этот нейтрализованный в гендерном отношении статус братьев и сестер. Чевенгурское содружество определяется именно как товарищество сирот, в котором гендерные различия отходят на задний план». //там же

К слову, Прокофий Дванов — это персонаж, в дальнейшем возникающий у Платонова постоянно: образ переродившегося коммуниста, приспособившегося толкать речи наивным и малограмотным, но искренним людям, верящим в коммунизм:
«— Вот сам видишь, Саш, — убедительно продолжал Прокофий,
— что от удовлетворения желаний они опять повторяются и даже нового чего-то хочется. И каждый гражданин поскорее хочет исполнить свои чувства, чтобы меньше чувствовать себя от мученья. Но так на них не наготовишься — сегодня ему имущество давай, завтра жену, потом счастья круглые сутки, — это и история не управится. Лучше будет уменьшать постепенно человека, а он притерпится: ему так и так все равно страдать.
— Что же ты хочешь сделать, Прош?
— А я хочу прочих организовать. Я уже заметил, где организация, там всегда думает не более одного человека, а остальные живут порожняком и вслед одному первому. Организация
— умнейшее дело: все себя знают, а никто себя не имеет. И всем хорошо, только одному первому плохо — он думает. При организации можно много лишнего от человека отнять.
— Зачем это нужно, Прош? Ведь тебе будет трудно, ты будешь самым несчастным, тебе будет страшно жить одному и отдельно, выше всех. Пролетариат живет друг другом, а чем же ты будешь жить?
Прокофий практически поглядел на Дванова: такой человек — напрасное существо, он не большевик, он побирушка с пустой сумкой, он сам — прочий, лучше б с Яковом Титычем было говорить: тот знает, по крайней мере, что человек все перетерпит, если давать ему новые, неизвестные мучения, — ему вовсе не больно: человек чувствует горе лишь по социальному обычаю, а не сам его внезапно выдумывает. Яков Титыч понял бы, что дело Прокофия вполне безопасное...»
В общем, как говорилось в фильме «Как живете, караси?»: «Богата наша земля вождями»)).

Внезапно наскочившие на Чевенгур враги, так смутившие товарища Водокачкина, это символ опасности, угрожающей коммунизму, если он не будет достаточно вооружен.
А с уровнем технического развития кхмеров, тьфу, чевенгурцев)), прямо беда:
«— Нужно колесо, — вслух определил Дванов. — Кованый деревянный диск, с него можно швырять в противника кирпичи, камни, мусор, — снарядов у нас нет. А вертеть будем конным приводом и помогать руками, — даже пыль можно отправлять и песок… ».
Враги же не заняты сектантскими поисками братства:
«Враги ехали по бывшей дороге. Они держали винтовки поперек, приподняв их руками, не готовясь стрелять, и торопили лошадей вперед. У них были команда и строй, поэтому они держались ровно и бесстрашно против первых выстрелов Чевенгура».
И вот финал романа:
«В Чевенгуре Карчук и Захар Павлович никого из людей не нашли, в городе было пусто и скучно, только в одном месте, близ кирпичного дома, сидел Прошка и плакал среди всего доставшегося ему имущества.
— Ты чего ж, Прош, плачешь, а никому не жалишься? — спросил Захар Павлович. — Хочешь, я тебе опять рублевку дам — приведи мне Сашу.
— Даром приведу, — пообещал Прокофий и пошел искать Дванова».
Поскольку Прокофий есть образ бюрократа, протобуржуа — типа Ельцина и прочих перерожденцев, то ему необходимы эксплуатируемые — мертвое имущество Чевенгура не дает прибавочной стоимости.
Поэтому Прокофий готов привлекать людей даже даром, ведь «буржуазия сыграла в истории крайне революционную роль», как отмечали еще Маркс и Энгельс)).

Подытожить я хочу наблюдением Ханса Гюнтера, который ни разу не коммунист, но довольно объективный и умный литературовед:

«В основе многих утопических текстов Платонова лежит своеобразная концепция циклических исторических «волн». В статье «Будущий Октябрь» (1920) писатель утверждает, что «коммунизм есть только волна в океане вечности истории». Роман «Чевенгур» является наглядной иллюстрацией этого представления, согласно которому эпизодически рождаются утопические «взрывы», направленные на достижение конца времен, на окончательное избавление от вечного возвращения. Чевенгурцы стремятся именно к тому, чтобы «положить конец движению несчастья в жизни». Но «вечер истории», наступивший в Чевенгуре, свидетельствует о том, что надежды на преодоление времени были обмануты. Чевенгур возвращается в порочный круг истории, однако тоска по лучшему миру не угасает совсем, она лишь уходит с поверхности в глубину — подобно тому, как Саша Дванов в финале романа сходит в озеро «в поисках той дороги, по которой когдато прошел отец». С этой точки зрения погружение Дванова в воду озера Мутево, в котором утонул его отец в поисках правды, можно интерпретировать одновременно как смерть и как возрождение. Утопическая «волна» временно убывает, а в глубине «океана истории» готовится новый подъем».
Subscribe

  • Золотой Эльдорадо

    Информационное издание "Лента" запустила проект, посвященный русскому року https://lenta.ru/articles/2020/08/06/sklyarnew , в котором журналисты…

  • Не наша борьба

    Лето выдалось в этом году политически жарким: «голосование» по обнулению конституции, митинги в Хабаровске, протесты на фоне выборов в Беларуси и…

  • Очевидные вещи

    С момента окончательного перехода на рынок развитие капитализма в России насчитывает более 30 лет (29 июня 1987 г. Закон СССР "О государственном…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 12 comments

  • Золотой Эльдорадо

    Информационное издание "Лента" запустила проект, посвященный русскому року https://lenta.ru/articles/2020/08/06/sklyarnew , в котором журналисты…

  • Не наша борьба

    Лето выдалось в этом году политически жарким: «голосование» по обнулению конституции, митинги в Хабаровске, протесты на фоне выборов в Беларуси и…

  • Очевидные вещи

    С момента окончательного перехода на рынок развитие капитализма в России насчитывает более 30 лет (29 июня 1987 г. Закон СССР "О государственном…