romdorn (romdorn) wrote in rabochy,
romdorn
romdorn
rabochy

Categories:

Терри Мартин срывает покровы

В предисловии к своей книге Мартин приводит пример разницы в отношении к национальному вопросу в бвышем СССР и на Западе. Сам Мартин имеет русско-украинские корни, но его предки были меннонитами, которые жили в Дагестане, а потом в Восточной Украине, и в итоге эмигрировали в Канаду после Гражданской войны, столкнувшись с некоторыми негативными сторонами деятельности махновцев.
И когда его в России и на Украине спрашивали, кто он, то, говорит, никого не удовлетворял его ответ: «я канадец, меннонит».
Одно, отвечают, гражданство, а второе – религия. А вот кто ты по национальности?
И ему приходилось рассказывать о своих отдаленных украинских корнях.

Это предисловие хорошо иллюстрирует примордиальные начала в советском представлении о национальностях и национальном. Национальное предстает как некая субстанция, которая не подлежит устранению культурными воздействиями – культура предстает как нечто довольно случайное и внешнее, лакировка «подлинного нутра», которое, грубо говоря, определяется по крови.
Как мы видели из предыдущих частей, иначе быть и не могло – советская концепция нации подразумевала некие четыре неотъемлемые признака, причем проживание на определенной территории и владение каким-то языком у нас всегда считалось чем-то само собой разумеющимся и крайне важным. Вспомните все эти мемы: «родная земля», «родной язык», «родная речь» - само строение этих словосочетаний указывает на некую исконность и укорененность чуть ли не в самой природе.

Краткое содержание книги передано в рецензии Александра Вороновича, приведенной ниже с сокращениями.
Сократил я те части, которые мне представляются у Вороновича сомнительными.
Ниже я напишу о том же самом своими словами.
Но в целом концепцию Мартина Воронович пересказывает нормально, поэтому я ее и оставляю.

«Александр Воронович.
Большевизм и национальный вопрос — от теории к практике

Сегодня тема советской национальной политики одна из наиболее горячо обсуждаемых на постсоветском пространстве. В значительной мере это связано с той важной ролью, которую играет этот вопрос в современной исторической политике восточноевропейских стран и конструировании национальных нарративов. К сожалению, слишком часто историки идут на поводу у политиков . В результате многие вопросы советской истории остаются весьма слабоизученными, хотя работ, посвященных данному периоду, выходит довольно много. Однако, по большей части эти публикации ангажированных «бойцов с фальсификациями против интересов...» касаются нескольких вырванных из контекста эпизодов в истории того или иного региона. Именно поэтому так важно появление русского перевода книги Терри Мартина. Книга Мартина – пример высококлассного исследования наиболее сложного периода в истории советской национальной политики – межвоенных лет. Русский перевод вышел через 10 лет после появления оригинала, и за это время книга уже успела стать классикой в англоязычной научной среде.

Терри Мартин – профессор Гарвардского университета. Рецензируемая книга — результат доработки диссертации Мартина, защищенной в университете Чикаго в 1996 году. Собственно, высокий исследовательский уровень диссертации и позволил Мартину получить столь престижную университетскую должность.
Исследование Мартина появилось на волне так называемой «архивной революции». Открытие доступа к документам советской эпохи позволило исследователям переосмыслить феномен межвоенной советской национальной политики. До распада Советского Союза в западной историографии в дуэли тоталитарной и ревизионисткой школ национальная политика была почти исключительно в ведении первой. Ревизионисты, концентрируясь на исследовании общества и в значительно меньшей степени интересуясь политическими процессами, уделяли мало внимания советской национальной политике. В то же время для сторонников тоталитарной парадигмы советская национальная политика представляла больший интерес, так как на ее примере они пытались продемонстрировать свой основной постулат, а именно главенствующую роль террора и принуждения в деятельности советского режима. При этом, правда, историки, пишущие в рамках тоталитарной парадигмы, нередко вырывали анализируемые проблемы из их исторического контекста и отмечали только те исторические факты, которые подкрепляли их позиции. В то же время в Советском Союзе публиковались исследования и сборники документов, целью которых было продемонстрировать благотворную роль «Ленинской национальной политики» в развитии той или иной социалистической национальной культуры. Доверие к этой литературе однако невелико, в частности и потому, что после распада Советского Союза многие историки и политики из бывших советских республик бросились открыли для себя исследования западных историков тоталитарной школы и бросились опровергать то, что прежде утверждали. /здесь я бы все-таки больше хотел бы подчеркнуть иронию постсоветского периода, чем сомнительное содержание литературы советского периода. Однако, если Вы считаете это неуместным, то можете оставить новый вариант, так как это непринципиально./
Собственно сам факт распада Советского Союза на основе республиканских границ вдохнул новую жизнь в исследования национального вопроса и национальной политики в СССР. В начале 90-х в основном по этим вопросам писали политологи и социологи. Тем не менее, необходимо отметить две работы историков, которые показали советскую национальную политику в новом свете и помогли Терри Мартину сформулировать свои идеи и взгляды. Идя вразрез с тоталитарной парадигмой, которая в основном подчеркивала только негативные аспекты советской нациоанальной политики, Рональд Суни и Юрий Слезкин показали, что Советский Союз на протяжении своей истории поддерживал развитие национальных культур, хотя и в специфической, «социалистической» форме.[2]
В российской историографии постсоветского периода межвоенная советская национальная политика привлекает меньше интереса, чем многие другие темы, например, репрессии, военная история, биографии советских лидеров и т.д. В основном - это статьи о каких-то конкретных эпизодах. Были, однако, опубликованы и более обширные исследования. Несколько книг было посвящено проблемам репрессий и депортаций национальных групп.[3] Помимо этого опубликованы детальные исследования советской национальной политики в отдельных регионах.[4] Также важно отметить, что были напечатаны очень полезные сборники документов, содержащие внутренние партийные дискуссии.[5] Представляется, что появление русского перевода книги Мартина подтолкнет российских исследователей к более интенсивному изучению проблемы советской национальной политики…
Терри Мартин начинает сильным и в целом справедливым утверждением: «Советский Союз был первой в мире империей положительной деятельности. Новая революционная Россия первой из традиционных европейских многонациональных государств оказала сопротивление поднимающемуся национализму, ответив на него систематическим содействием развитию национального сознания этнических меньшинств и созданием для них многих характерных институциональных форм моноэтнического государства». Как в дальнейшем отмечает Мартин, многие ошибочно считают Индию пионером в использовании политики «положительной деятельности» по отношению к национальным меньшинствам. Однако, в Индии такая политика применялась только с 1951 года. Советское руководство не только обратилось к политике «положительной деятельности» значительно раньше, но и внедряло ее в бòльших масштабах. Более того Советский Союз применял принципы политики «положительной деятельности» также по классовому и реже гендерному признакам. Но откуда взялся этот инновационный подход к решению национального вопроса?
… не все большевики были убеждены в необходимости поддержки национальных культур. Многие «ортодоксальные» марксисты придерживались интернационалистских позиций и верили, что национальные различия уйдут в небытие при социалистическом строе (например, Пятаков и Бухарин). В итоге, сторонники подхода Ленина и Сталина одержали вверх. Политика «положительной деятельности» была официально сформулирована и принята на ХII съезде партии в апреле 1923 года и на совещании ЦК в июне этого же года. Изначально большевики использовали название «национализация». Чуть позже чаще эту политику называли «коренизацией», чтобы подчеркнуть преимущества коренного населения перед пришлым. Впрочем Сталин не поддался общей моде и придерживался термина «национализация».
Терри Мартин выделил 4 соображения, которыми руководствовались большевики при разработке и внедрении коренизации. Во-первых, опираясь на опыт Гражданской войны, большевики считали национализм маскирующей и опасной мобилизующей идеологией, которая предлагала массам ложные цели и приводила к созданию надклассового единства. Пятаков и остальные противники коренизации сделали единственный с их точки зрения логичный вывод, что национализм – это контрреволюционная идеология и с любыми его проявлениями надо вести бескомпромиссную борьбу. Однако, сторонники коренизации руководствовались иной логикой. Поддержкой национальных форм они надеялись разоружить контрреволюционные силы, лишив их возможности манипулирования национальными лозунгами и мобилизации населения под национальными флагами . В свою очередь, опираясь на национальные формы, большевики стремились подать собственные идеи и политику в привлекательной для масс национальной обертке.
Вторая, «модернизационная предпосылка» состояла в убеждении, что возникновение национального самосознания – это неизбежный исторический этап развития любого народа на пути к интернационализму. Как отмечал в этой связи Сталин: «Нельзя идти против истории». Политикой коренизации большевики надеялись взять под контроль национальный процесс и направить его в нужное для социалистического строительства русло. Большевики уже не считали национальную стадию развития неизбежным атрибутом капитализма, и в результате придали ей определенную позитивную коннотацию, связав ее с модернизацией и прогрессом. Именно поэтому большевики внедряли политику коренизации даже в отношении тех национальностей, у которых не было никаких признаков каких-либо национальных движений (например, на Крайнем Севере).
«Колониалистская предпосылка» и «принцип главной опасности» предполагали, что национализм «угнетенных народов» - это реакция на репрессивную политику царизма и «великорусский шовинизм». Поэтому только активной поддержкой национальных меньшинств и, в какой-то мере, антирусскими мерами можно было возвратить доверие меньшинств к преимущественно русскоязычным большевикам и, как следствие, рассчитывать на их участие в социалистическом строительстве. «Великорусский шовинизм» был признан главной опасностью. В результате национализм меньшинств в какой-то мере допускался как исторически обоснованный, а русский национализм пресекался.
Наконец, усвоенный большевиками «Пьемонтский принцип» утверждал, что трансграничные этнические связи могут иметь политические последствия. Так, поддержка приграничных меньшинств (например, украинцев и белорусов) могла способствовать позитивному имиджу Советского Союза и социалистического строительства по другую сторону границы (соответсвенно, у белорусов и украинцев в Польше). Такой политикой большевики надеялись дестабилизировать соседние государства и укрепить там популярность коммунистических партий. Некоторые амбициозные активисты даже надеялись на отделение приграничных регионов соседних государств и их присоединение к советским «братьям».
Исходя из этих предпосылок и была разработана советская национальная политика, которая, прежде всего, предполагала создание национальных территорий для всех национальностей (вплоть до сельсоветов), продвижение местных элит и использование местных языков, государственную поддержку национальной культуры и экономическое выравнивание за счет привилегированного спонсирования национальных окраин.


Одной из самых любопытных сторон советской национальной политики была кампания создания национальных территорий. Система национальных советов, которая привела к четкой территориализации этнических групп, приняла окончательную форму в Украинской ССР к середине 1920-х и потом была постепенно распространена на весь Советский Союз. В результате, начиная от республик и до колхозов, Советская власть создала более 10 000 национальных территориальных единиц. Советские руководители считали, что каждая национальность должна получить хотя бы какое-то национальное территориальное образование. В результате появились и такие неожиданные территиориальные единицы, как Еврейская автономная область с центром в Биробиджане. Однако, создание национальной территориальной единицы почти всегда предусматривало появление новых национальных меньшинств и в результате приводило к конфликтам на этнической почве, когда разговор заходил о распределении ресурсов и должностей.
Для демонстрации политики империи «положительной деятельности» Мартин отобрал два конкретных случая: Украинскую ССР и «Советский Восток», который в книге сводится преймущественно к Средней Азии и Кавказу. Выбор этих двух случаев связан с разделением на «западные» и «восточные» национальности, которые вводит Мартин. К «западным» относились развитые, с точки зрения большевиков, национальности (украинцы, русские, белорусы, поляки, немцы евреи, грузины и армяне), а к «восточным» - отсталые. Хотя изначально в отношении всех национальностей проводилась одинаковая политика коренизации, очень скоро советская национальная политика приобрела, как показывает Мартин, несколько разные формы. Так, на «Западе», где существовали достаточно развитые национальные движения, элиты и культуры, коренизация преимущественно свелась к выдвижению представителей меньшинств на важные должности и к поддержке изучения и использования местных языков. В то же время среди «восточных» национальностей, где местные элиты, а иногда даже письменная культура, отсутствовали, основной упор делался на воспитание и формирование национальных элит, а также создание национальных культур и языков.
«Советский Восток» занимает второстепенное место в исследовании Мартина и служит, прежде всего, для того чтобы подчеркнуть отмеченную разницу между коренизацией на «Востоке» и «Западе». Помимо этого важный феномен на «Востоке», проанализированный Мартином, - это кампания латинизации национальных языков, начавшаяся в середине 1920-х. Главным идеологом и движущей силой этой кампании стал старый азербайджанский революционер Самед Агамали-Оглы, который к 1924 году добился того, что латинский шрифт стал единственным официальным в Азербайджане. После этого Агамали-Оглы задался целью латинизировать и другие тюркские языки Советского Союза. В этой связи он посетил больного Ленина, и, как сам потом утверждал, получил благословение вождя в виде цитаты: «Латинизация – это великая революция на Востоке». Латинизация преследовала две цели. Среди национальностей, исповедовавших Ислам, латинский шрифт должен был вытеснить арабский и, таким образом, подорвать позиции Ислама и авторитет традиционных культурных лидеров. В более широком смысле латинский шрифт в данном случае считался символом интернациональной культуры и культурной революции на «Востоке» и противопоставлялся кириллице, которая ассоциировалась с православной миссионерской деятельностью и российским колониализмом. Размах этой кампании, которая имела, в том числе, и определенный анти-русский элемент, со временем стал столь велик, что в конце 1920-х всерьез обсуждался вопрос перевода русского языка на латиницу. В частности, нарком просвещения Анатолий Васильевич Луначарский был ярым сторонником латинизации русского языка. Необходимо подчеркнуть, что кампания латинизации зародилась изначально, как инициатива местных партийных активистов на Кавказе, и только потом была воспринята центральными властями и применена в широких масштабах.
Преимущественное внимание Мартин уделяет Украинской ССР, поскольку украинцы были наиболее крупной по числености национальностью после русских. Помимо этого для Мартина украинизация предстает как наиболее яркое проявление коренизации, а развитие ситуации в Украинской ССР играет ключевую роль в трансформации советской национальной политики к середине 1930-х годов…
Как показывает автор, с начала 1930-х положение русских в Советском Союзе начинает меняться. Они постепенно перестают быть национальностью, которая должна молча нести на себе трудности социалистического строительства и поддержки национального развития других национальностей, при этом, практически не заслуживая признания. Кроме того, «великорусский шовинизм» уже не ассоциируется с главной угрозой. На такую реабилитацию русских повлияло немало факторов: от внешних угроз, негативного восприятия национализма нерусских до необходимости централизации и опоры на преимущественно русскоязычный пролетариат во время преобразований первой пятилетки. Определенную роль сыграло и постоянное давление внутри партии, как с точки зрения положения русских в национальных регионах, так и в вопросе их позиции в РСФСР, которая не была национальной территорей, а скорее тем, что осталось, когда все другие национальные территории были созданы. В какой-то мере изменения в советской национальной политике были совокупностью ситуативных реакций на различные события, тендеции и изменяющийся контекст.
… Книга почти в 700 страниц изобилует любопытнейшими наблюдениями и фактами. Исследование Мартина скорее открыло заново, чем закрыло проблематику межвоенной советской национальной политики. Будущие исследователи, опираясь на работу Мартина и дискутируя с ним, помогут уточнить, дополнить, а возможно даже и переосмыслить феномен советской национальной политики на всесоюзном уровне и в конкретных случаях.
Собственно, одна такая попытка переосмысления советской национальной политики на макроуровне уже была предпринята. Фрэнсин Хирш опубликовала книгу, посвященную роли «имперских этнографов» в разработке и развитии советской национальной политики.[6] В своей работе Хирш стремилась не согласиться с Мартином практически по всем вопросам. Если Мартин подчеркивает новизну советской национальной политики, то один из основных тезисов Хирш сводится к обоснованию преемственности между национальной политикой Империи Романовых и Советского Союза посредством специалистов-этнографов. Мартин представляется более убедительным, говоря об инновативности Советских властей в этом отношении. В отличие от Мартина Хирш почти полностью проигнорировала проблему русских в Советском Союзе, что и привело ее в значительной мере к неточным выводам.
Эта рецензия отразила только небольшую часть вопросов, затрагиваемых увлекательной книгой Мартина. Ввиду того, что вопросы нации и национализма, а также управления полиэтничными территориями остаются весьма актуальными и сегодня, я думаю, что ознакомиться с историей инновативного эксперимента большевиков будет интересно отнюдь не только историкам Советского Союза, но и самому широкому кругу читателей. Не говоря уже о том, что и сегодня на пост-советских территориях и особенно в России последствия этого эксперимента до сих пор заметны. Достаточно лишь посмотреть на административно-территориальное устройство Российской Федерации с ее многочисленными национальными республиками».// http://www.intelros.ru/readroom/otechestvennye-zapiski/o1-2012/14865-bolshevizm-i-nacionalnyy-vopros-ot-teorii-k-praktike.html

Воронович вскользь говорит о некотором поражении в правах русских в СССР. Но Мартин пишет не столь прямолинейно. Он разъясняет, что русские не имели своей компартии (хотя бы не Русской, а даже Российской), причем этот вопрос ставился несколько раз, но каждый раз оставался в подвешенном состоянии.
Русские были слишком большим народом, тем более до революции занимали основное положение в элитах (впрочем, это место у Мартина мне кажется требующим дополнительного обоснования: ведь существовала и «Теория господ» - что русские сами не способны к госстроительству и им нужны хозяева: викинги-варяги, татары, потом шведы-немцы, потом евреи и кавказцы (последние «хозяева» приписывались русским германскими нацистами и современными российскими неонацистами)).
Так или иначе, но господствующим языком был русский, господствующей религией – православие, распространенное среди русских, в царское время постоянно употребляли корень «рос»-«рус» и т.п.
Исходя из этой господствующей роли русской культуры и русских начальников, большевики решили сбить спесь с откровенных русских националистов, всячески гнобы «великодержавный, великорусский шовинизм», который Мартин называет «принципом главной опасности».
Он поясняет, что большевики, судя по всему, опасались ситуации вроде той, что сложилась в СССР в 1990 году – когда появился Ельцин и стали также говорить о необходимости создания Российской компартии. Такая большая республика всегда могла провозгласить свою самодостаточность и вызвать ответные центробежные тенденции в приграничных республиках. В сущности, так оно и получилось в ходе распада СССР.
Впрочем, Мартин детально не разбирает опасения советских вождей по этому поводу – правда они были такими пророками или это он уже задним числом разъяснил их прозорливость.
Итак, никакого особого поражения в правах русские в РСФСР не имели. А вот в республоиках у них возникли сложности – поскольку была установка на набор руководящих кадров из местного населения, чтобы, не дай Бог, никто не подумал о колониальном угнетении. Это вызывало немало нареканий со стороны местных русских.
В частности, особенное раздражение вызывал набор среднеазиатов на работу вместо русских, которым прямо говорили, что они могут уехать в свою республику.
А так как именно русские и русскоязычные были во главе революционного движения в азиатских республиках, то они возмущались ущемлением прав тех, кто устанавливал в Азии Советскую власть.
В период НЭПа (1926-1928 гг.) это вызывало даже погромы тех же киргизов из-за борьбы за рабочие места, когда они отдавались местным по тем соображениям, что русские – бывшая угнетающая национальность.
Главная беда в формировании восточных наций и их «почти государственности» в рамках Советского Союза была в нехватке мало-мальски образованных людей. Тем не менее Советская власть взялась серьезно за подготовку нацкадров, установив различные квоты по приему их в училища и институты, причем заполнить места никак не удавалось, да и уровень обучившихся был низким.
Вместо всеобщего обучения на русском языке была установлена необходимость ведения делопроизводства и официального общения, подготовки в школах и т.п. на национальных языках.
Так как грамотные люди зачастую были вовсе не коммунистических убеждений, Советская власть не остановилась перед тем, чтобы набирать в ряды интеллигентов различных буржуазных спецов.
Основной задачей на Востоке (в Азии и на Кавказе) было поднять уровень «культурно отсталых народов».
Эта отсталось и отсутствие по границам СССР в тех краях привлекательных и сильных государств делал это направление национальной политики более или менее второстепенным.

Основной проблемой советской нацполитики была работа с «западными нациями».
Эти нации были весьма развиты, у них имелась довольно значительная интеллигенция. Речь, конечно, о белорусах и украинцах. Как ни странно, особых проблем с грузинами или армянами, у которых также хватало образованных людей, у Советской власти не возникало.
(Думаю, это было обусловлено их нахождением на отшибе Азии и Европы – армянам подаваться в Турцию было явно не резон, а самостоятельное бытие столь маленбкого государства явно затруднительно. Аналогичная проблема и у Грузии, хотя она и не испытала столь радикальных насилий с турецкой или, скажем, иранской стороны.)
Прибалтика, как мы помним, до 1939-1940 гг. находилась вне сферы советского влияния, поэтому о ней речи не идет.

И вот украинская проблема стала основной при формировании советской национальной политики.
Во-первых, возник вопрос: нужно ли создавать русские национальные советы? Дело в том, что по всей стране в местах компактного проживания нацменьшинств должны были создаваться нацсоветы, а то и нацрайоны с руководством из представителей этой национальности. Тем самым Советская власть гарантировала отсутствие колониального угнетения и уважение к «национальным чувствам».
Русские на Украине были нацменьшинством, в то же время они были крупнейшей нацией в стране в целом.
Во-вторых, разделенность украинского народа на советскую и польскую части вызывало у советского руководства соблазн использовать нациестроительство в УССР в целях раскачивания национально-освободительной борьбы в Польше. При этом Польша была основным противником СССР вплоть до конца 1930-х, когда в СССР завершились индустриализация и военное строительство.
В конце концов, РККА потерпела военное поражение от поляков в 1921 году.
Такой способ объединять народы Мартин называет «Пьемонтским принципом» - вокруг Пьемонта некогда объединилась Италия: https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9F%D1%8C%D0%B5%D0%BC%D0%BE%D0%BD%D1%82
В-третьих, украинский язык был развит куда меньше русского. По сути, он не имел литературной формы. И известные филологи с Украины – вроде Соболевского или Белецкого, конечно, никакого украинского языка не изучали.
Украинский язык был языком села, сельской буржуазии, как прямо говорил возглавлявший УКП в 1919 году Пятаков. Русский был языком города. Поэтому массами рабочих украинский был так же презираем, и они стремились овладеть русским, да и владели им, хотя и с местными вкраплениями (так называемый суржик).
Движение «украинства» сформировалось в Австрийской империи, преимущественно во Львове.
Выходцем из тех краев был, например, Михаил Грушевский, который в 1918 году возглавил Центральную Раду, а в 1920-е годы был приглашен коммунистами на работу в УССР, где стал академиком.
Так далеко заходили стремления большевиков показать добрую волю в строительстве украинской нации.
Аналогичная картина была и в Белоруссии, хотя более бледная, в силу хотя бы куда меньших размеров.

И вот большевики надумали поощрять массовое использование украинского. Они обязали сотрудников госорганов освоить этот язык, расширить его преподавание в школах и увеличить число газет на украинском языке. Однако рядовые коммунисты эти решения саботировали. Язык изучался плохо, а один из лидеров УКП В. Затонский вспоминал, что его в 1919 году чуть не убили красные, когда обнаружили в кармане обрывок большевистской (!) газеты на украинском языке – настолько эта национальная тематика воспринималась как устремления националистов, петлюровцев и т.п.
Особо рьяно стал проводить украинизацию Каганович, присланный возглавить украинскую компартию, который стал оказывать давление на саботирующих «украинизацию – коренизацию». Он сам изучил украинский и говорил на нем вполне бегло. (Интересно, что сам он был выходцем из Киевской губернии и всю юность провел в Днепропетровске да Юзовке (Донецке), но украинского толком не знал – что показывает на его непредставленность в городах. Также интересно, что в статье в Википедии он подается как борец со всякими проявлениями буржуазного украинского национализма – намеком читается, что с украинскими началами вообще.)

Советская нацполитика как раз и строилась в надежде выбить козыри из рук националистов – мол, видите, как мы поощряем национальное строительство – вы не уличите нас в угнетении: у нас и язык, и школы, и начальники все национальные.
И как мы все помним из 1980-х – удар националистов как раз пришелся по этим направлениям: многовато секретарей местных ЦК из русских, маловато часов на изучение местного языка и культуры и т.п.
Но главным, конечно, оказалось то, что «культуру» перестали воспринимать так узко, как во времена Ленина – туда попали и Андрей Рублев с Даниилом Галицким, и даже в образе Обломова стали находить симпатичные черты.
И уж, конечно, все подзабыли трактовку Лениным принципа «самоопределения наций» (ранее я приводил цитату из Тарасова). Его стали трактовать вполне в буржуазно-демократическом духе.

Ничего такого Советская власть себе позволить не могла.
Поэтому «проверкой на вшивость» стала коллективизация. Так как основные зерновые районы СССР оказались населены украинцами (Кубань была насыщена их национальными советами и районами, изучение украинского там чуть ли не насильственно проводилось), то при столкновении с сопротивлением хлебозаготовкам большевики стали искать крайних.
Сказать, что планы хлебозаготовок завышены, нереалистичны и т.п., они не могли. Когда Б. Шеболдаев (первый секретарь Северо-Кавказского крайкома партии) попросил о снижении плана, ему ответили, что он чересчур пессимистичен: http://www.bibliotekar.ru/golodomor/32.htm. При этом его самого Рой Медведев считает чуть не монстром по жесткости выбивания хлеба: https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A8%D0%B5%D0%B1%D0%BE%D0%BB%D0%B4%D0%B0%D0%B5%D0%B2,_%D0%91%D0%BE%D1%80%D0%B8%D1%81_%D0%9F%D0%B5%D1%82%D1%80%D0%BE%D0%B2%D0%B8%D1%87

Тогда-то и пригодились враги. Оказалось, что они давно и повсеместно создали враждебные организации националистического толка. Они-то и саботировали хлебозаготовки и мешали счастью нашего народа.
Кроме того, возникли сомнения в реализации «пьемонтского принципа».
В 1928 году руководство Компартии Западной Украины (https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9A%D0%BE%D0%BC%D0%BC%D1%83%D0%BD%D0%B8%D1%81%D1%82%D0%B8%D1%87%D0%B5%D1%81%D0%BA%D0%B0%D1%8F_%D0%BF%D0%B0%D1%80%D1%82%D0%B8%D1%8F_%D0%97%D0%B0%D0%BF%D0%B0%D0%B4%D0%BD%D0%BE%D0%B9_%D0%A3%D0%BA%D1%80%D0%B0%D0%B8%D0%BD%D1%8B) в большинстве поддержали Шумского против Кагановича, что ознаменовало «националистический уклон» украинских коммунистов.
Сам Шумский в 1933 году был осужден по обвинению в причастности к некоей Украинской военной организации, а отношения с КПЗУ потихоньку сворачивались.
Поэтому в пропаганде активно использовался образ врагов и ишпионов, которые пробрались в руководство украинскими советскими органами и оттуда вредили индустриализации и коллективизации.
Вдобавок активизировалась и польская разведка – так что вопрос был лишь в раздувании масштабов – явление-то существовало.
Весной 1933 года были арестованы или покончили с собой видные украинские большевики Яловой, Хвылевой и Скрипник, поскольку проблемы в коллективизации увязывались с ростом украинского национализма.
Теперь надо было говорить об украинском строительстве социализма, но увязывать его с общегосударственным, централизованным делом.
И чем это принципиально отличалось от централизации в Российской империи?
Ранее, кстати, уже возникала проблема общения Центра и регионов на национальных языках – именно украинцы пытались писать отчеты и письма в Москву на украинском языке.
В итоге они все-таки стали писать по-русски.
Однако не надо думать, что коренизацию свернули. О ней перестали шуметь на каждом углу, ее формы приняли более умеренный характер, но суть оставалась той же: СССР развивает все национальные культуры, все народы равны и имеют массу возможностей для саморазвития и нациестроительства. Но в рамках СССР.

Думаю, на этом можно закончить тему украинской национальной политики в СССР.
Во второй половине третьей части хочу остановиться на теме репрессий по национальному признаку в 1937-38 гг. и подытожить тему «дружбы народов».
Продолжение следует.
Subscribe

  • Золотой Эльдорадо

    Информационное издание "Лента" запустила проект, посвященный русскому року https://lenta.ru/articles/2020/08/06/sklyarnew , в котором журналисты…

  • Не наша борьба

    Лето выдалось в этом году политически жарким: «голосование» по обнулению конституции, митинги в Хабаровске, протесты на фоне выборов в Беларуси и…

  • Очевидные вещи

    С момента окончательного перехода на рынок развитие капитализма в России насчитывает более 30 лет (29 июня 1987 г. Закон СССР "О государственном…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments