Евгений, по батюшке Валерьевич (v_vodokachkin) wrote in rabochy,
Евгений, по батюшке Валерьевич
v_vodokachkin
rabochy

"Арабская весна" и социальная революция

Маленькое модераторское предисловие.
Предлагаемая вниманию уважаемого сообщества статья на фоне слащавого славословия СМИ (которое само по себе симптоматично) насчет "арабских революций", якобы имевших место в последнее время и якобы чуть ли не открывших отсчет новой эры в мировой истории, производит впечатление глотка свежего воздуха. Ну, или отрезвляющего холодного душа, уж кому как. Признаюсь, лично мне до сих пор не встречалось настолько обстоятельного и не грешащего дежурным леволиберальным "умилением во взоре" анализа этих событий. Уважаемый автор публикуемого текста вообще известен своей способностью смотреть в корень и за внешней оболочкой видеть реальное содержание феноменов социального бытия - и вот он снова нам продемонстрировал эту черту, ставшую, увы, достаточно редкой в сегодняшнее время торжествующего иррационализма. Добавлю, что работа, с которой читателям предстоит ознакомиться, с точки зрения творческого развития марксистской теории значительно выходит за рамки вынесенной в заголовок темы, и в этом также заключается ее ценность. Заниматься столь безблагодатным делом, как пересказ своими словами, не стану - лучше читайте сами.
Ваш Вася Водокачкин. 

PS: вся статья, как утверждает ЖЖ, чересчур велика, поэтому - часть 1.

«Арабская весна» и социальная революция
События «арабской весны» 2011 г., с легкой руки СМИ практически сразу же получившие название «арабских революций», вновь ставят перед марксистами вопрос о сущности такого явления как «революция». Я говорю здесь о марксистах, а не о «левых вообще», потому что, на мой взгляд, какой-то единой «левой» теории, в рамках которой названное явление могло бы получить некую общую и законченную трактовку, в данный исторический момент не существует, и существовать не может. «Левый» – не обязательно марксист: в современных условиях идеологической размытости «левым» может оказаться (и часто оказывается) поклонник Карла Поппера или Ханны Арендт; соответственно единая «левая» теория, если бы таковая существовала, необходимо включала бы в себя взаимоисключающие положения. Таким образом, далее я буду говорить исключительно о том, как события «арабской весны» могут интерпретироваться с традиционной марксистской, а не с некоей абстрактной «левой» точки зрения. Я пишу «могут трактоваться» постольку, поскольку не претендую на истину в последней инстанции и на окончательность моих выводов: настоящей статьей я хотел бы, прежде всего, положить начало дискуссии относительно возможности, с точки зрения марксистской теории, употребления термина «революция» по отношению к таким общественно-политическим явлениям как волнения, имевшие место в арабских странах зимой-весной этого года.
Итак, что такое «революция» по Марксу? Наиболее известный текст Маркса, где дается развернутое объяснение того, чем является революция, выглядит так: «В общественном производстве своей жизни люди вступают в определенные, необходимые, от их воли не зависящие отношения – производственные отношения, которые соответствуют определенной ступени развития их материальных производительных сил. Совокупность этих производственных отношений составляет экономическую структуру общества, реальный базис, на котором возвышается юридическая и политическая надстройка и которому соответствуют определенные формы общественного сознания... На известной ступени своего развития материальные производительные силы общества приходят в противоречие с существующими производственными отношениями, или – что является только юридическим выражением последних – с отношениями собственности, внутри которых они до сих пор развивались. Из форм развития производительных сил эти отношения превращаются в их оковы. Тогда наступает эпоха социальной революции. С изменением экономической основы более или менее быстро происходит переворот во всей громадной надстройке. При рассмотрении таких переворотов необходимо всегда отличать материальный, с естественнонаучной точностью констатируемый переворот в экономических условиях производства от юридических, политических, религиозных, художественных или философских, короче – от идеологических форм, в которых люди осознают этот конфликт и борются за его разрешение»[1].
Из этого фрагмента очевидно, во-первых, что социальная революция (а именно о ней – это необходимо подчеркнуть – здесь говорит Маркс) – это переход от одной общественно-экономической формации к другой, т.е. от одного способа производства к другому. Соответственно, при отсутствии такого перехода говорить о социальной революции невозможно. Во-вторых, не менее очевидно, что разговор о так понимаемой социальной революции может вестись только в контексте таких базовых для марксизма понятий, как «надстройка и базис», «общественно-экономическая формация», «классовая борьба», «производительные силы», «производственные отношения» (выраженные на юридическом уровне в «отношениях собственности») и т.д. Конечно, термин «социальная революция» используется некоторыми авторами и вне этого контекста, но в этом случае надо четко понимать, что все таковые словоупотребления не имеют никакого отношения к тому, как понимает социальную революцию марксизм.
В-третьих, ясно, что так понимаемая социальная революция не является одномоментным явлением. Более того, в рамках представленной выше схемы даже контрреволюция – диалектически – может толковаться как элемент революционного процесса. Так, после поражения революций 1848-49 гг. Маркс писал: «Единственное “завоевание”, оставшееся у нас… это всеобщая, самая решительная, самая кровожадная и самая насильственная контрреволюция, которая, впрочем, сама является лишь фазой европейской революции, и потому ее неизбежным плодом явится новый всеобщий и победоносный революционный удар»[2]. В конечном счете, в некоторых случаях победившая контрреволюция может даже – опять-таки диалектически – перерасти в «революцию сверху»: в случае, если старые производственные отношения ликвидируются не восставшими «низами», но «верхами», которые в ходе революционного процесса радикально изменяют свой характер (примером такой «революции сверху» можно считать  объединение Германии, ознаменовавшее окончательную ликвидацию феодализма и установление господства буржуазии; как писал Энгельс, «в Германии существующий строй основан на революции, которая началась в 1948 г. и закончилась в 1866 г.»[3]).
При этом, в-четвертых, революцию надо отличать от реформ, которые являются частью не революционного, но эволюционного процесса, в рамках которого господствующий класс пытается сохранить существующие производственные отношения. «Наши интересы и наши задачи – писал Маркс о пролетарской революции – заключаются в том, чтобы сделать революцию непрерывной до тех пор, пока все более или менее имущие классы не будут устранены от господства... Для нас речь идет не об изменении частной собственности, а об ее уничтожении, не о затушевывании классовых противоречий, а об уничтожении классов, не об улучшении господствующего общества, а об основании нового общества»[4].
Здесь, вероятно, следует внести некоторую дополнительную ясность. Как видно, социальная революция (в отличие от революции политической, суть которой заключается в захвате власти) – это «долгая» революция; это процесс, который может занимать не один год и даже не одно десятилетие (более того, если говорить о переходе, например, от рабовладения к феодализму, то в этом случае процесс может растянуться на несколько столетий, что нередко создает ложное впечатление о его эволюционном, а не революционном характере). Социальная революция, даже на поздних стадиях развития общества (например, при переходе от феодализма к капитализму), является, как правило, чередой революционных и контрреволюционных выступлений, включая в себя политические перевороты и – нередко – полномасштабные гражданские войны. Однако не следует думать, что социальная революция (тем более, если говорить о буржуазных и антикапиталистических революциях) – некий размытый и неопределенный во времени процесс (в противном случае, началом русской революции, например, можно было бы считать восстание декабристов, а завершением – события 1993 г.). Очевидно, что социальная революция побеждает тогда, когда старые производственные отношения сменяются новыми, а старый господствующий класс перестает быть таковым. Равным образом, и начало революции следует видеть не в любых выступлениях против существующей власти вообще, но только в тех, которые (явно или неявно) имеют своей целью замену устаревших производственных отношений и отстранение от власти господствующего класса.
Таким образом, для ответа на вопрос, являются ли события «арабской весны» социальной революцией (или, по меньшей мере, ее началом), следует установить, каковы были цели участников этих событий: стремились ли они (явно или неявно) к отстранению от власти господствующего класса. Если мы примем как допущение, что в арабских странах существует капитализм (а это очевидно, хотя арабский капитализм имеет специфический характер – о чем я скажу позже), то, соответственно, в случае социальной революции лозунги революционеров должны были бы носить ярко выраженный антикапиталистический характер (например, что-нибудь вроде «земля – крестьянам», «фабрики – рабочим»). Однако, как свидетельствуют очевидцы, никаких подобных лозунгов ни в Египте, ни в Тунисе (ни, тем более, в Ливии) замечено не было. Вопрос о собственности на средства производства, равно как и вопрос об отстранении от власти господствующего класса, явным образом в ходе событий «арабской весны» поставлен не был: это очевидно, и никаких специальных доказательств не требует (можно, впрочем, указать, в качестве примера, что А. Васильев, директор Института Африки РАН, будучи непосредственным свидетелем событий в Египте, так описывал ситуацию: «Вот как раз был свидетелем этого давления, тех лозунгов, которые звучали на площади Ат-Тахрир уже на следующем этапе. Люди требовали: “К суду коррупционеров, к суду Мубарака. Притащить их на эту площадь и судить народным [судом]”»[5]).
В этом смысле ответ на вопрос, является ли «арабская весна» социальной революцией с марксистской точки зрения, довольно очевиден: нет, не является. Во-первых, лозунги, выдвинутые восставшими, ни в коей мере не являются лозунгами социальной революции. Во-вторых, ни в ходе этих событий, ни в течение последующего времени (уже более чем полгода) в арабских странах не произошло разделения общества по классовому признаку, с последующим противостоянием между классами. Тот класс, который находился у власти (за исключением Ливии, речь идет о компрадорской буржуазии), продолжает у власти находиться, и ничто не свидетельствует о том, что он – именно как класс –  воспринимается «революционерами» как «враждебный класс», в противостоянии с которым происходит консолидация восставших (следует отметить вообще, что классовый состав арабских «революционеров» столь разнороден, что уже сама эта разнородность делает проблематичной указанную выше консолидацию). Короче говоря, мы не видим классовой борьбы, мы видим протесты против отдельных личностей (Бен Али, Мубарак и т.д.), которые, насколько можно судить, даже не ассоциируются восставшими с каким-то определенным эксплуататорским классом[6].
Однако можно поставить вопрос иначе. Как отмечал Энгельс, подлинные задачи, которые решаются в ходе революции не всегда полностью осознаются ее участниками и сторонними наблюдателями[7]. Известно, например, что основной движущей силой английской и французской буржуазных революций были не столько капиталисты-предприниматели, сколько представители других классов и сословий, и соответственно, лозунги, которые они выдвигали, не были, если можно так выразиться, «прокапиталистическими»; таким образом, насколько можно судить, указанные революции не воспринималась их участниками как собственно буржуазные, т.е. как расчищающие путь к господству буржуазии как класса (хотя, очевидно, они воспринимались, по крайней мере, крестьянами, как антифеодальные).
Но не могло ли иметь место нечто подобное и, скажем, в Египте? Разве не может быть такого, что «массы», сами того не осознавая, начали процесс антикапиталистической, и, тем самым, социальной революции? На этот вопрос следует ответить: да, в принципе, такое возможно. Известно, например, что кубинская революция начиналась не под социалистическими, а, скорее, буржуазно-демократическими и антиимпериалистическими лозунгами, и лишь затем превратилась в антикапиталистическую по сути революцию[8].
Однако здесь следует отметить два важных момента. Во-первых, надлежит принять во внимание тот факт, что классики марксизма недооценили гибкость капиталистического строя, его способность к эволюции. Как известно, Маркс и Энгельс, полагали, что антикапиталистическая социальная революция должна произойти на Западе, в странах наиболее развитого капитализма, а ее причиной должна стать соответствующая высшему уровню развития капитализма тотальная пролетаризация масс в сочетании с обнищанием пролетариата. Тем не менее, западный капитал сумел приостановить оба эти процесса за счет того, что начал делиться прибылями со «своими» эксплуатируемыми классами, компенсируя эти своего рода «социальные расходы» за счет усиления эксплуатации колоний и неразвитых капиталистических стран (это заметил уже Энгельс, который писал: «Вы спрашиваете меня, что думают английские рабочие о колониальной политике? То же самое, что думают о политике вообще; то же самое, что думают о ней буржуа… рабочие преспокойно пользуются вместе с ними колониальной монополией Англии и ее монополией на всемирном рынке»[9]). Сложилась система отношений «центр-периферия», при которых страны капиталистического «центра» могли (до самого последнего времени) повышать уровень жизни своего населения за счет усиленной эксплуатации стран периферийного капитализма (или – в прошлом – колоний). Таким образом, классовая борьба на Западе пошла на спад (процесс, начавшийся еще в конце XIX в. и продолжавшийся все XX столетие), и, с другой стороны, ареной наиболее ожесточенных классовых битв стали страны капиталистической полу- и периферии, и именно там произошли первые успешные социальные антикапиталистические революции (наилучшим примером здесь являются в Россия и Китай).
Однако эти социальные революции были не только антикапиталистическими, но и, в некотором смысле, национально-освободительными. Хотя и Россия и Китай на момент начала социальных революций не находились в непосредственной колониальной зависимости от капиталистического «центра», в обоих случаях одной из первоочередных  задач революции была (хотя и не всегда четко постулируемая) ликвидация периферийного положения страны, избавление от внешней, а не только внутренней капиталистической эксплуатации (в этом отношении можно отметить, что и некоторые из антифеодальных революций в Европе также совершались в ходе национально-освободительной борьбы, – наиболее очевидным примером здесь является Голландия, – а потому сочетание национально-освободительного движения и социальной революции не является чем-то странным и противоестественным).
Как известно, после Второй мировой войны национально-освободительное движение охватило практически все страны мировой «периферии». В одних случаях колонии стран «центра» стремились к обретению политической независимости, в других (как в случае Кубы или Никарагуа) уже обладающие политической независимостью страны хотели избавиться от экономической эксплуатации со стороны «центра». Для описания этих процессов в советской литературе, как правило, использовался термин «национально-освободительная революция». «Национально освободительная революция – революция, вырастающая из национально-освободительного движения и направленная на уничтожение иностранного господства и завоевание национальной независимости, ликвидацию национально-колониального гнета и эксплуатации, реализацию нацией ее права на самоопределение, на создание национального государства… Являясь исторической победой народов бывших колоний, создание национальной государственности все же не решает полностью задач Н.-о. р. Поэтому Н.-о. р. с крушением колониальной системы вступили в новый этап – борьбу за экономическую независимость. Н.-о. р. “...не кончается завоеванием политической независимости. Эта независимость будет шаткой и превратится в фикцию, если революция не приведет к глубоким изменениям в социальной и экономической жизни, не решит насущных задач национального возрождения”[10]» (БСЭ). Предполагалось, что как таковая национально-освободительная революция носит скорее надстроечный политический, нежели общесоциальный характер, но при этом допускалась возможность ее перерастания в революцию социальную. «При известных условиях становится возможным перерастание революции одного типа в революцию другого типа, т.е. революции национально-освободительной в революцию социалистическую»[11].
Таким образом, вот первый момент, на который необходимо обратить внимание. Да, социальная революция может начаться под лозунгами отличными от лозунгов «классической» социальной революции. Более того, как показала практика, антикапиталистические социальные революции, происходившие в странах периферии, как правило, начинались именно как национально-освободительные, демократические и антиимпериалистические, и лишь затем превращались в антикапиталистические социальные революции (Китай, Куба, Вьетнам, Корея, Никарагуа). И в этом смысле чисто гипотетически события «арабской весны» могли бы рассматриваться как начало социальной революции, если бы не второй момент: во-первых, как отмечалось выше, национально-освободительные революции перерастают в социальные только «при известных условиях», каковые в настоящий момент в арабском мире отсутствуют; во-вторых, события «арабской весны» нельзя рассматривать не только как социальную, но и как (новую) национально-освободительную революцию.
Итак, что касается условий, при которых национально-освободительная революция может перерасти в социальную. История свидетельствует, что все успешные антикапиталистические революции в странах «третьего мира», начавшиеся как национально-освободительные, происходили при следующих условиях: 1) наличие революционной социалистической (в широком смысле этого слова) партии, которая 2) пользовалась бы широкой поддержкой народных масс, а также 3) наличие внешней поддержки революции. Под «революционностью» партии я понимаю а) наличие в ее программе установок на радикальные социальные преобразования прогрессивного характера и б) ее готовность углублять революционный процесс после его начала, т.е. готовность переводить национально-освободительную революцию в социальную. Касательно второго условия. Понятно, что революционная социалистическая партия может пользоваться широкой поддержкой народных масс только в том случае, если эти массы обладают хотя бы каким-то классовым сознанием. Иначе говоря, общество должно достигнуть определенного этапа в своем развитии, в противном случае даже самая революционная партия не найдет понимания в массах – люди просто не поймут, чего хотят революционеры. Что касается третьего условия, т.е. внешней поддержки революции. Здесь достаточно сказать только, что ни одна из социальных антикапиталистических революций, имевших место в странах периферии во второй половине XX в., не состоялась бы без поддержки (иногда – прямого участия) СССР. Более того, в некоторых случаях перерастание национально-освободительной революции в социальную происходило просто в силу отсутствия выбора: либо помощь СССР и включение в «советский блок», со всеми вытекающими из этого социальными преобразованиями, либо поражение революции (наилучшим примером здесь является Куба).


[1] Маркс К. и Энгельс Ф., Соч., 2 изд., т. 13, с. 7.
[2] Маркс К. и Энгельс Ф., Соч., 2 изд., т. 6, с. 134.
[3] Маркс К. и Энгельс Ф., Соч., 2 изд., т. 36, с. 205.
[4] Маркс К. и Энгельс Ф., Соч., 2 изд., т. 7, с. 261.
[5] http://www.maib.ru/prognostication/finamfm/2011/05/06/finamfm_326.html
[6] Вот, в качестве примера, весьма характерное высказывание руководителя Коммунистической Рабочей партии Туниса Хаммами, одного из лидеров тунисского восстания: «Победа, одержанная сегодня – это лишь часть дела; только тогда она будет доведена до конца, когда к ней присоединятся требуемые демократические изменения и их реализация. Демократические изменения в любом случае не могут исходить от одной и той же партии, ее символов, организации, аппарата и законодательной деятельности, которые сохраняли диктатуру и лишали людей их основных прав более четверти века, 23 года существования режима Бен Али. Фуад Мбазаа, временный президент, является одной из рук Бен Али, председателем института, навязанного Бен Али, и никоим образом не представляет народ» (http://mrzine.monthlyreview.org/2011/hammami190111.html). Как видно, Хаммами старательно избегает указаний на классовую сущность диктатуры Бен Али; возможность сохранения диктатуры связывается у него не с пребыванием у власти того же класса, что и раньше, но исключительно с отдельными фигурами и сугубо политическими моментами (партия, символика, аппарат и т.д.). Равным образом, в качестве рецепта от возобновления диктатуры предлагается некая абстрактная политическая «демократизация», суть которой, по Хаммами, заключается в смене президентской республики на парламентскую.
[7] См. Маркс К. и Энгельс Ф., Соч., 2 изд., т. 35, с. 219-221.
[8] В этом отношении характерны слова Кастро, сказанные им в 1959 г. во время визита в США: «Я знаю, что весь мир считает нас коммунистами. Поэтому я ясно, очень ясно заявил о том, что мы не коммунисты». http://www.upi.com/Audio/Year_in_Review/Events-of-1959/Cuban-Revolution/12295509433704-2/
[9] Маркс К. и Энгельс Ф., Соч., 2 изд., т. 35, с. 297.
[10] Программа КПСС, 1972, с. 46.
[11] Основы марксистской философии, М., 1962, с. 478-479.


 
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment